Одесса: Квартирный вопрос булгаковских времен

Право на жилье – чуть ли не самое трудновыполнимое в Конституции. Даешь человеку угол – так он требует личного пространства и покоя, а потом, глядишь, ему высоких потолков и чистого подъезда захочется. И захочется так сильно, что он готов добиваться реализации своих прав любыми путями. Это великолепно описал Михаил Булгаков в «Мастере и Маргарите», «Собачьем сердце» и не только. Теперь многие из нас знают о быте советского горожанина довоенной поры именно благодаря этим романам, а выражение «квартирный вопрос» приобрело невероятную полноту и многозначность.

1

Изучить проблему фактологически, не ударяясь в архивы, до последнего времени было затруднительно. Советские историки если не замалчивали проблему, то не слишком вдавались в детали. Лед тронулся в 2008 году, когда вышла трэш-монография Марка Мееровича «Наказание жилищем», основанная на российском, главным образом московском, материале. О нашем городе кое-что можно прочитать в сборнике Б. Степаненко и В. Малахова «Одесса 1920-1965». В остальных источниках – крупицы информации, в основном статистической.

На таком безрыбье настоящей бомбой оказалась вышедшая ограниченным тиражом монография Мирослава Борисенко «Житло та побут міського населення України у 20-30-х роках ХХ століття. В Одессе я ее не видел, как и многие другие исследования на украинском языке, а приобрел в Киеве. И теперь, пользуясь счастьем читать оную литературу, готов поделиться интересными данными.

Хороший старт

Если бы Булгаков жил и творил в Одессе, то мы бы так и не узнали, что такое «квартирный вопрос» во всей красе. Наша ситуация с жильем в корне отличалась от большинства других городов СССР.

Еще до революции в Питере на 100 квартир приходилось 800 человек, в Москве – 900. В Одессе без округи – около 450, то есть чуть хуже, чем в Вене. Дело не только в богатстве города, но и в экономическом застое: у нас не наблюдалось такого наплыва гастарбайтеров, как в том же Киеве или Риге, удвоивших свое население между 1897 и 1914 годами. Потом, многие квартиры стоили крайне дорого и подолгу пустовали. В 1915 году таковых оказалось 8 тысяч из 113 тысяч.

В ходе гражданской войны буржуазная Одесса пострадала колоссально. Из 500, а по факту 600 тысяч дореволюционного населения в 1923 году насобиралось только 289 тысяч, а перепись 1926 насчитала, вместе с сельской округой, 402 тысячи жителей – меньше, чем в 1897 году. Восполнилось население только к войне. В это же время другие города Украины интенсивно растут. На этом фоне Одесса демонстрирует лучшие показатели по обеспеченности жильем в УССР. Достигнутые в 1923 году 11 метров на человека удалось превзойти лишь в конце 70-х.

Профуканные метры: цифры

Тем не менее, нехватка жилья ощущалась. Например, раньше многие рабочие имели семьи в селах. В Одессе они жили, часто без прописки, в бараках и на предприятиях. Теперь же пролетариат «укореняется» в городе, перевозит жен и детишек. Значит, нужны полноценные квартиры.

Многие пролетарии при царе-батюшке жили в землянках и подвалах. Условия были ужасны, и при возможности людей начали переселять в нормальные дома. Например, в Одессе только из подвалов отселили более 12 тысяч человек. Давление на жилфонд оказывала и бюрократия. Тысячи комнат и квартир отдавались под правления жилкооперативов, помещения агиткружков, новые управления и бюро. В общем, освободившиеся после бегства буржуазии квадратные метры было кому осваивать. А по мере того, как росло население, ситуация становилась все хуже и хуже.

Между тем, строилась Одесса медленно. Восстановление зданий, разрушенных в гражданскую, окончилось только в конце 20-х. Нового жилья с 1926 по 1940 годы сдано всего 200 тысяч квадратных метров. Перед войной на каждого приходилось теперь шесть жилых метров вместо положенных по гигиеническим нормам девяти.

troickaya-22_3

Меерович называет такую политику государства «наказанием жилищем». По его мнению, таким образом Сталин хотел поломать хребет мелкобуржуазному духу города и собственническим инстинктам населения. Так ли это – мы не знаем, но вот в Одессе в 1935-м, кажется, году, все деньги, запланированные городом на ремонт жилых домов, были потрачены на театр, дворец пионеров и дом профсоюзов. Совсем как сегодня.

«Слив» пролетариата

Первыми ощутили на себе коммунальную необустроенность студенты. Новая власть привлекла к высшему и профессиональному образованию широчайшие слои населения. А вот селить их оказалось негде. Сначала началось принудительное отселение всех, кто имел каких-либо родственников в Одессе (независимо от их бытовых условий). Потом додумались оборудовать под общежития разоренные склады и магазины.

Совсем весело стало в годы НЭПа, когда многие стали предпринимателями, разбогатели и заявили претензии на хорошие квартиры. Другие видели в этом разврат и предательство революции. Надо сказать, что это была больше, чем зависть. Ловкие маклеры вступали в сговор с чиновниками и добивались максимального отселения рабочих элементов из целых домов. Это было невероятно выгодно, ведь аренда комнаты приносила по 15-20 рублей каждый месяц.

Интерес к жилью был не только меркантильным. Отмена квартплаты и бегство капиталов привели к тому, что коммунальное хозяйство пришло в полный раздрай. В Одессе в 1920-21 годах трамвай ходил только месяц в году, а в Киеве большинство пожаров происходило из-за неправильного пользования железными печками при отключенном центральном отоплении. Уже в мае 1922 года товарищ Ленин возвратил квартплату и до конца НЭПа она несколько раз повышалась. Но, опять-таки, основное бремя лежало на денежных людях из «неблагонадежных» слоев. Для них тариф был максимальным, в то время как рабочие, советские и партийные работники, интеллигенция имели большие льготы. Уже поэтому селить их жилтовариществам было невыгодно.

2

В непростой ситуации народу приходилось жульничать. Например, к председателю жилконторы обращается с просьбой выделить комнату солидный мужчина в деловом костюме и модной шляпе. Чиновник рад – пахнет деньгами! Разумеется, комната сразу находится. Они подписывают бумаги, а уже через несколько дней оказывается, что бизнесмен – скромный служащий на швейной фабрике, а костюм свой вообще одолжил. Выселить его не имеют права – дискриминация по классовому признаку.

Самой неприятной категорией жильцов были партийные функционеры. Места занимали много, платили мало, шаг в сторону – и у вас неприятности.

Установив контроль над большей частью жилфонда, государство само решало, кому и сколько нужно комнат. Тех, у кого были «излишки», ожидало самое неприятное – уплотнение. Известны случаи, когда люди заделывали двери в «лишнюю» комнату и устраивали новый проход, скажем, через шкаф. Но долго обманывать комиссию и уж тем более своих бдительных соседей было трудно.

Помимо официального уплотнения, могли происходить и самозахваты. Бороться с ними было крайне сложно, поскольку захватчики подкрепляли убедительные доказательства своей нужды классовой чистотой и безупречной наглостью.

Часто жертвами «аннексии» становились ученые и преподаватели вузов. Согласно жилищному кодексу, им полагалась дополнительная комната под кабинет – для ученых занятий. Но соседи превратно понимали такую необходимость: мало того, что на стуле сидит и ничего не делает, так еще и комната ему полагается. В 1925 году власти Одессы были вынуждены обращаться в прокуратуру с просьбой защитить научных работников от нападок их соседей и обеспечить им возможность работать в нормальной обстановке. Можно представить, сколько счастья было у новоселов дома научных работников на улице Коминтерна (ныне Дворянская). Потому что «золотая мечта» 20-х годов для многих – это даже не собственный угол, а нормальные соседи.

На кухне с врагом

Действительно, самое неприятное в этой истории – наличие людей разного социального происхождения, и вообще, очень разных людей в одном доме и даже одной квартире. Известно много историй о старушках с тяжелой судьбой и скверным характером, всю жизнь проживших в коммуналке, которая некогда принадлежала их родителям. Часто такие дамы почти не контактировали с соседями, зато очень любили рассказывать их детям и внукам «всю правду» о жизни до 1917 года.

Жизнь «не в своей тарелке» была неприятна не только представителям падших «верхов». Например, в 1923 году при попытке переселения железнодорожников с окраин Одессы в доходные дома буржуазии, многие рабочие выбрали для себя простые кооперативные дома поближе к месту работы. Люди не захотели круто менять быт и окунаться во враждебное социальное окружение.

Как убедительно показывают Булгаков и Меерович, в ситуации постоянного конфликта с соседями было очень сложно сохранить человеческое лицо. Постоянные дрязги, шум и отсутствие нормальных бытовых условий приводили ко множеству конфликтов. И выигрывал в них зачастую самый наглый и проворный. Такой вот штрих к истории нашего менталитета.

Напомним, что в Одессе ситуация была выгоднее, чем в других городах. Большая часть тревожных сигналов относится к 1923-1925 годам, когда новая система жилищных отношений только выстраивалась, а город еще не успел оправиться от разрушений. Затем, по-видимому, наступил «компромиссный период», когда количество жилья более-менее соответствовало небольшой численности населения. А вот о том, что происходило в конце 1930-х годов, нам известно немного.

Могу сказать, что мой дед до войны жил в двухкомнатной квартире на Кузнечной с мамой, сестрой и еще четырьмя родственниками. Небольшую трехкомнатную квартиру, где я живу ныне, когда-то населяло три семьи. Очень сложно представить, что эти люди всегда уживались мирно.

О чем спор?

Эмоциональную оценку советского быта оставим писателям и мемуаристам. Сегодня мы можем оценить только юридическую сторону вопроса. Учитывая условия, число конфликтов кажется небольшим. Так, Одесское жилобщество в 1923 году рассмотрело 1800 жалоб. На то время организация объединяла 1130 домов, то есть на каждый из них пришлось по 1,5 спора. Около половины разбирательств касалась размера квартплаты, более трети – права на жилплощадь. Лишь 5% конфликтов были связаны с неправильным пользованием помещением (сюда входят всевозможные нарушения дисциплины и гигиены).

Закончить повествование хочу колоритным отрывком протокола, который опубликовал в своем труде М. Борисенко. Правда, произошло это не у нас, а в Конотопе:

«… из-за обострения отношений между родителями, с которыми я живу в одной квартире, и моей семьей, которые достигли того, что 23.05.1923 г. моя мать схватила безмен (простые рычажные или пружинные весы – М. М.) и попыталась ударить меня, но благодаря действиям моей жены удар был отражен. Желая предотвратить убийства, прошу Жилкомиссию предоставить мне квартиру из комнаты и кухни. Вместе с тем, уведомляю о квартирах, занятых не членами профсоюза».

Михаил Мейзерский

материал написан для «Новостника»

This Post Has Been Viewed 33 Times

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *