Ликбез для одесских волонтеров: Как правильно оказывать психологическую помощь бойцам из зоны АТО

«Парадоксальная вещь: люди чаще всего начинают заниматься волонтерской деятельностью именно потому, что они сильно включаются в то, что происходит здесь и сейчас. Но на самом деле если вы очень включены эмоционально: раздирает гнев, ярость, боль, душат слезы, закипает кровь от того, что вы слышите или видите, то, наверное, вам стоит пока приостановиться и понять, что с вами происходит, – рассказывает Нина Соловьева, гештальт-аналитик, координатор всеукраинского волонтерского проекта «Телефон доверия для всех». – Потому что это почти однозначно свидетельствует о том, что вы находитесь в состоянии аффекта. А в таком состоянии человек не способен контролировать степень своей включенности. Это может навредить и ему, и людям, которым он помогает».

Мы беседуем с Ниной о том, что важно учитывать при организации волонтерского проекта в целом и в частности о таком, к сожалению, востребованном сейчас виде помощи, как общение с бойцами, побывавшими в зоне боевых действий.

1Волонтерская организация призвана «защищать» своих участников

– Нина, как, на твой взгляд, должна быть организована волонтерская помощь?

– В идеале любая волонтерская помощь должна быть структурирована: люди должны понимать спектр своих обязанностей и время, которое они на это тратят. Очень часто группы волонтеров, которые самоорганизуются, достаточно хаотичны. Например, каждый занимается всем подряд или все исполняют обязанности «первого куда пошлют». В таком случае, когда нагрузка вырастает, – а часто она вырастает достаточно быстро, особенно в таких ситуациях, как сегодняшняя, – у человека есть ощущение, что он один работает, что все остальные непонятно чем заняты, а на него ложится основная нагрузка. И помимо того, что он выдерживает напряжение от самой деятельности, он начинает еще и обижаться, потому что не очень понимает границы своих обязанностей. Чем лучше структурирована помощь, тем лучше простроены границы: кто-то занимается сбором денег, кто-то занимается упаковкой гуманитарной помощи, кто-то – перевозкой, кто-то – связью, кто-то – пабликом и так далее.

Структура очень важна. В том числе и чтобы оградить от посягательств на личные границы волонтеров, когда, например, им могут позвонить в любое время дня и ночи с любым вопросом; или если волонтер приходит на пять минут проведать одного человека, а двадцать других хотят с ним пообщаться и мешают уйти. И тут необходим специфический навык – простраивания границ помощи, которым чаще всего непсихологи не обладают. Следить за границами подобного рода обычно призвана помогающая организация, потому что одному человеку, который погружен в ситуацию, это сложно делать. Если у него есть начальник отдела или директор, он всегда может сказать: «Я не могу», «у меня время», «мне запрещено», «мы дежурим всего два раза в месяц», «правилами телефона доверия запрещено давать свой личный номер телефона или встречаться с абонентами»… И тогда распределяется ответственность между волонтером и организацией, в которой он работает. А организация – это бездушное существо: «Я защищен. Не «я бездуховен и я отказываю нуждающемуся человеку», а таковы правила этой помощи». И в этом, мне кажется, очень важная защитная функция организации.

Важны: структура, четкие границы помощи и психологическая поддержка

Кроме того, должны быть люди, которые несут ответственность за связи с другими организациями. Любое объединение волонтеров рано или поздно становится заметным, и их спрашивают: «Кто вы, откуда? Чем занимаетесь?». Желательно, чтобы кто-то из волонтеров брал на себя ответственность по работе с документами и созданию благотворительной организации или присоединению этого волонтерского проекта к уже существующей организации.

Также в волонтерских проектах должна существовать психологическая профилактика напряжения. Она может осуществляться либо за счет индивидуальных обращений к психологу, которые организация может оплачивать или договариваться со специалистами о бесплатной помощи; либо за счет проведения групп, снижающих напряжение: терапевтических, арт-терапевтических или групп, которые называются балинтовскими. Это структурированные группы встреч, на которых волонтеры могут обсудить возникшие перед ними вопросы, проблемы, делиться своим напряжением, приходить к общему мнению по поводу определенных вещей. Если это психологические волонтерские организации, то формат таких групп может включать супервизорские встречи, когда более опытные коллеги помогают разбирать клинические случаи коллегам, осуществляющим непосредственную волонтерскую помощь.

Я думаю, если эти три правила соблюдены: четко простроены границы, есть структура (в том числе иерархическая: кто кому подчиняется, кто за что отвечает) и есть психологическая поддержка внутри организации, то у волонтерского движения есть все шансы выжить.

Человеку, пережившему стресс, нужно помочь пережить состояние,

не зафиксировавшись на каком-то этапе его проживания

– Как ты относишься к тому, что такую помощь, как посещение в больницах и общение с пострадавшими в зоне боевых действий, оказывают, в том числе, люди, не имеющие психологического образования и специальной подготовки?

– Я считаю, что человеческое участие – это всегда полезная вещь. И, учитывая, что одна из основных задач во время помощи пострадавшим в любой стрессовой ситуации, в том числе в зоне боевых действий, – это помочь человеку пережить состояние, то есть не зафиксироваться на каком-то этапе проживания этого состояния, то возможность разговаривать с другим человеком, в том числе об этом, уже сама по себе хороша.

Другое дело, что человек, который осуществляет такую деятельность, выступает своего рода контейнером для этих переживаний. И если, например, психологи, особенно психологи практикующие, которые учатся определенным образом контактировать с людьми, этот «контейнер» усиливают за время обучения, – в том числе упражнениями и приемами, которые позволяют не путать собственные переживания и переживания другого человека, – то человеку, который не проходил эту школу обучения, сложно будет это делать.

Существует множество экспериментов, которые доказывают, что наблюдения за какими-то событиями или даже фантазирование о них впечатляют нейронные цепи иногда слегка меньше, чем участие в этих событиях. Иногда меньше, иногда сильно меньше – уровень впечатлительности определяется индивидуально. Есть большая опасность, что человек, который будет общаться с участниками боевых действий, будет выслушивать их рассказы и фантазировать о том, как это все происходило (к этому может добавляться какая-то личная история, может быть, достаточно тяжелая), будет впечатляться этими историями, этими картинками, иногда вплоть до телесных переживаний, о которых ему рассказывает другой человек. Он может как будто инфицироваться этим, тоже слегка травмироваться.

Волонтеру нужно уметь вовремя останавливаться…

И если это один человек, например, родственник, с которым может по очереди разговаривать вся семья, – это один вопрос. А если таких людей двадцать-тридцать, и волонтер приходит к ним каждый день, и они, естественно, видя в нем участие и готовность выслушать, начинают с ним делиться, а он не обучен следить за уровнем вместимости своего «контейнера», то он может каким-нибудь привычным для себя способом переживать эти чужие истории. И хорошо, если это будет просто отреагирование, то есть человек будет плакать вместе с другим, или смеяться, или будет особо активно танцевать после всего услышанного. Но в нашей культуре принято эмоции сдерживать, и есть большая вероятность, что такие люди будут удерживать собственное горевание или боль, собственную включенность – и тогда они могут переживать это на уровне какого-либо заболевания, будут болеть от того, что не могут больше выносить напряжение.

Поэтому люди без специальной подготовки могут заниматься такой помощью, но они должны быть очень внимательны к себе и вовремя останавливаться и ограничивать себя в помогании. А это всем дается с трудом, потому что, если люди уже включены в помогание, они обычно дарят максимум возможного, забывая о том, что психологическая профилактика включает в себя в том числе и ограничение помощи. Когда я, например, два часа могу этому посвятить, а четыре – уже нет, потому что мне еще нужно два часа провести с семьей или с друзьями, или просто в тишине и покое.

…и понимать, что его деятельность предполагает риск

перенапряжения психики

– Можно приблизительно сказать, сколько времени стоит посвящать такой деятельности, чтобы это не стало для человека чрезмерным и он не оставил волонтерский проект?

– Все индивидуально. Нужно быть чувствительным к напряжению. Если напряжение накапливается, нужно уменьшать нагрузку. Также, как я говорила, нужно обеспечить себя «группой слива напряжения», где можно хотя бы поговорить об этом в заданной форме. Может быть, с выходом на некоторое резюме или ресурс: что с этим можно делать. Часто такой цели служат форумы. Но они так не используются: кто-то чуть-чуть жалуется, кто-то чуть-чуть жалеет, но индивидуального общения не происходит, оно всегда глубже.

И важно относиться к волонтерству как к деятельности. То есть не как к временному занятию, которое завтра закончится, а как к деятельности, в которой я участвую, и тогда соответствующим образом ее обслуживать: в любой деятельности должны быть свои рамки, нормы.

Часто люди думают, что они «немножко помогают», а на самом деле они уже пять-шесть месяцев находятся в плановой, сильно нагружающей деятельности. А им все кажется, что они «немножко помогают бойцам» и почти ничего не делают. Они не понимают, что участвуют в сильной перегрузке. Если мы говорим о том, как сохранять людей, чтобы они не выходили из волонтерской деятельности через две-три недели, а могли продолжать ею заниматься, то они должны у себя внутри «переключиться»: что они не кулечки просто там собирают, а занимаются деятельностью с высоким риском перегрузки, перенапряжения психики.

11111111111111111111111

– Есть ли категории людей, которым точно не стоит заниматься таким видом помощи?

– Я думаю, однозначно такой деятельностью не стоит заниматься людям, которые пережили потери совсем недавно; у которых есть травматический опыт – которые в своей жизненной истории попадали в подобные ситуации: участвовали в боевых действиях, оказывались под обстрелами, были пленены, – и если этот опыт актуализируется, то есть становится переживаемым на уровне чувств и тела от любой истории, потому что не был ими прожит ранее.

Я сейчас скажу парадоксальную вещь: люди чаще всего начинают заниматься волонтерской деятельностью именно потому, что они сильно включаются в то, что происходит здесь и сейчас. Но на самом деле если вы очень включены эмоционально: раздирает гнев, ярость, боль, душат слезы, закипает кровь от того, что вы слышите или видите, то, наверное, вам стоит пока приостановиться и понять, что с вами происходит. Потому что это почти однозначно свидетельствует о том, что вы находитесь в состоянии аффекта. А в таком состоянии человек не способен контролировать, например, степень своей включенности, что может навредить и ему, и людям, которым он помогает.

Иногда, занимаясь волонтерством, мы подспудно ожидаем благодарности…

– От волонтеров, которые навещают бойцов в больнице, иногда можно услышать, что их подопечные предъявляют к ним претензии, сравнивают их…

– Это обратная сторона альтруизма. Принято считать, что если я помогаю, то делаю это по доброй воле и удовлетворяюсь тем, что помогаю. И сама помощь – плата за то, что я делаю. Но на самом деле большАя часть людей – я не скажу бОльшая, но часть людей, которая правда очень заметна, – в глубине души ожидают благодарности, некоторой особой признательности. Может быть, ожидают не очень прямо, может быть, ожидают даже втайне от себя, и если их начать благодарить в лицо, то они будут смущаться и говорить: «Что вы, что вы, я же делаю это совсем не для этого».

В переписке волонтеров, которые занимаются разной деятельностью, в том числе и помощью бойцам, очень часто звучит рефреном эта строчка: «И они нас благодарили», «и мальчики благодарны», «и они сказали «большое спасибо». Я думаю, это одна из важных вещей, которыми удовлетворяется человек, который занимается волонтерской помощью. Если я занимаюсь этим платно – я получаю деньги и удовлетворяюсь деньгами, если я занимаюсь этим из альтруистических побуждений – я жду благодарности.

…но признание и поддержку скорее можно получить от коллег

Нужно учитывать, что общение с бойцами, побывавшими в зоне боевых действий, – это практически всегда работа с людьми в посттравматическом стрессовом расстройстве (ПТСР). Любая война – это насилие, это одна из ситуаций, которые однозначно травмируют психику. Поэтому не надо удивляться аффективным реакциям этих людей. Нужно пробовать не включаться индивидуально – не брать на свой счет, все время держать в голове, что «это не связано со мной». Люди, с которыми контактируют волонтеры, могут оказываться в раздраженном, агрессивном или желчном состоянии. И это естественно для переживаний ПТСР, но может очень травмировать тех, кто их навещает.

Причем агрессивное, злобное состояние может выражаться прямо – в какой-то вспышке ярости, и может быть, это даже легче переживаемо, потому что можно все списать на некоторую порушенность, пораненность; или косвенно – в шутках, в некотором недовольстве, в язвительности, саркастичности – и это может переживаться более болезненно. Потому что когда это хронифицируется, этого много, я это замечаю, а ожидаю совсем другой реакции – тогда я могу напрягаться. И тут организация тоже выполняет защитную функцию, потому что я прихожу в ее лоно, например, на балинтовскую или супервизорскую группу, и там есть мои коллеги и мои друзья – и от них я получаю признание и поддержку. То, что мы делаем, мы очень ценим, и здесь, в этой среде ощущение собственной ценности возникает с гораздо большим успехом.

– Нужно ли расспрашивать бойцов о травмирующих событиях, поддерживать разговоры именно на эту тему?

– Это сложный вопрос, потому что вообще говорить нужно: чем больше человек об этом говорит, тем лучше. Но с другой стороны, существуют такие застревания на определенных моментах истории, с которыми, я думаю, неподготовленный человек вряд ли справится. Было бы здорово, если бы подобные волонтерские движения сотрудничали с психологическими волонтерскими движениями, которых тоже немало. И могли бы приглашать знакомых психологов, которые готовы оказывать бесплатную помощь. При этом, мне кажется, что они тут могут выполнять работу связующих. Например, убеждать самого бойца обратиться к этому человеку, говорить, что вы рекомендуете, что вы знакомы лично, – и так смягчать вступление в новый контакт со специалистом…

Думаю, тут все будет очень зависеть от того, насколько сами волонтеры уверены в том, что психологи могут помочь. Я сталкивалась с мнением, что «психологи помочь не могут, хотя бы в силу того, что они ограничивают время и оказываются очень инструментальными, а на самом же деле людям нужна человечность!». А под «человечностью» очень часто подразумевается вот эта самая безграничность – «вступание в отношения», которыми на самом деле никто не может обеспечить этих людей, кроме, наверное, исключительных случаев. Вряд ли кто-то из волонтеров будет выходить за этих бойцов замуж или усыновлять их. Я думаю, что хорошо бы помнить, что и моя помощь сейчас тоже инструментальна: моя задача встретить, обеспечить необходимым, помочь немножко разрядиться, соединить со специалистом, если есть такая необходимость, – и отправить дальше: уже на лечение, реабилитацию, домой или обратно на войну.

Текст:  Елена Ворожейкина, Евгения Маленкова

This Post Has Been Viewed 115 Times

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *